Жорж Брассенс

Великий житель Сета
(О Жорже Брассенсе)

Кира САПГИР

 На обложке “Словаря французский песни”, выпущенного в 1968 году издательством “Ларусс” – темноглазый человек с гитарой; из-под седеющих усов – добродушно-насмешливая улыбка; лукавый взгляд, не лишенный меланхолического сарказма. Этот взгляд и эта усмешка похожи на песни Жоржа Брассенса, скончавшегося 20 лет тому назад, 29 октября 1981 года.

 Тогда в газете “Русская мысль”, где я сотрудничала, появился мой некролог и пара переведенных мной песен Брассенса. И тут в редакцию газеты явился Арман Малумян.

 История этого французскиго журналиста и правозащитника, воистину единственная в своем роде, сама по себе могла бы стать сюжетом для героической баллады. Она вписала особую страницу в кровавую летопись ГУЛАГа. Итак, вспомним: в послевоенные годы армянская диаспора, вняв советской агитации, хлынула на землю предков. В этом потоке оказался и Арман Малумян. Однако, как многим его компатриотам, светило ему не яркое солнце над виноградниками, но северное сиянье и лесоповал. Вместо солнечной Армении провел Малумян на крайнем Севере лучшие годы жизни. Вернувшись во Францию по смерти “отца народов”, реабилитированный Малумян… подал в суд на советскую власть – и выиграл процесс.

 Вот какой человек пришел ко мне тогда в газету.

 – Слушай, – сказал мне Арман, – отчего ты мне никогда не рассказывала, что переводишь песни Брассенса? Он же был моим корешом, у меня был ключ от его квартиры! Да что там – это я ему показал на гитаре мажорные аккорды! Я бы вас познакомил, вы бы подружились, честное слово!

 Такова история моего не-знакомства с Жоржем Брассенсом.

 Самое же знакомство роизошло задолго до того – когда я, вместе со всей Москвой, посещала модную мастерскую трех скульпоров – Сидура, Силиса и Лемпорта. Там-то я впервые и услышала эти песни по-русски в исполнении одного из хозяев мастерской – Владимира Лемпорта. А затем – по-французски, на пластинке. И меня поразил голос – вроде бы совсем без вокальных модуляций, нейтральный, даже монотонный, – музыка элегантно, по-королевски, уступала место слову. То была одна из самых ранних пластинок Жоржа Брассенса – с песнями из фильма Ренэ Клера “Квартал Сиреневые ворота”:

            Каждый день в моем квартале
            Продают весной сирень,
            Под окном в моем квартале
            Продают весной сирень,
            Вы поверите едва ли,
            Но я так люблю сирень!

            Как сиреневая ветка,
            Что весною лишь цветет,
            Как сиреневая ветка,
            Что лишь раз в году цветет,
            Расцвела моя соседка
            У Сиреневых ворот.

            Каждый день порой весенней
            Поднимался я чуть свет,
            Воровал букет сирени
            И дарил я ей букет –
            Ей привить любовь к сирени –
            Вот таков был мой обет!

            И однажды в влскресенье
            Мы с ней за руки взялись,
            Мы однажды в воскресенье
            С нею за руки взялись
            И на облачке сирени
            Унеслись пушинкой ввысь.

            Май пройдет. Любовь из сердца
            Неожиданно уйдет.
            Май пройдет – любовь из сердца,
            Как пришла, так и уйдет,
            Прочь швырнув ключи от сердца
            У Сиреневых аорот.

            Отгремел поток весенний,
            Отцвела любовь моя –
            Вместе с гроздьями сирени
            Отцвела любовь моя –
            Без любви и без сирени
            Вновь один остался я!

            Все ж весной в моем квартале
            Продают всегда сирень –
            Под окном в моем квартале
            Продают весной сирень –
            Вы поверите едва ли –
            Но я все ж люблю сирень!

 К счастью, не тольтко дурные, но и добрые примеры заразительны: Владимир Лемпорт, франкофил и сам потомок наполеоновского солдата, осевшего в России после войеы 1812 г., пел песни Брассенса в собственных переводах – и я, из духа соревнования, тоже завелась.

 … Вдумайтесь в само слово – “перевод” – словно душу переводят на другой берег, где нет памяти, вернее, не должно ее быть о прежнем языке – чтобы казалось, что стихи или песни тут и родились.

 Мне говорили: поэзию Брассенса перевести по-настоящему практически невозможно – слишком уж пестрит она реминисценциями, аллитерациями, архаизмами; притом эти стихи имеют массу интерпретаций и очень сложнны. Тут и рифмы внутри строк, и неизвестные нам реалии – словом, не перечесть. Но в меня уже вселился античный бог, имя которому – Энтузиазм…

 …Стоит во Франции кому-то произнести сегодня название города Сета на средиземноморском побережье, непременно раздастся эхом: “А, Сет – родина Брассенса!” Жорж Брассанс, уроженец Сета, родился 22 октября 1921 года в небогатой семье. Песни начал писать с четырнадцати лет, а в шестнадцать стал перекладывать их на музыку. Но вот незадача: тогда Брассенс связался с местной шпаной и его исключили из лицея – “за мелкое хулиганство”. Так в 1939 году он оказался в 14 округе Парижа, на Монпарнасе, поселился в тупичке Флориман, у Жанны Планш – да и прожил там двадцать лет. Он оставлася верен этому своему первому жилью даже тогда, когда его имя и гитара начали греметь повсеместно и когда даже приютившие его хозяева получили пропуск в бессмертие: во всех энциклопедиях ныне говорится о песнях Брассенса, посвященных этим воистину добрым людям. Таковы “Песня овернцу”, или же “Утка Жанны”:

             Как странно
             У Жанны
             Утка погибла
             Снеся два яйца –
             Как обидно –
             Не видно
             Вдовца!..

Читайте также:  Париж. Рассказы о Париже. Париж - отчет о поездке. Достопримечательности

 Когда грянула Вторая мировая, Брассенса насильственно отправили из Франции на работу в Германию, откуда он попросту сбежал – и вновь вернулся в свое монпарнасское жилье. Он продолжает писать песни – поет их для немногих близких ему людей – и кошек, которых всегда привечал и на которых походил – не только внешне, но и по характеру – некоей остраненностью, кошачьим стремлением к независимости.

 Такая позиция – создавать песни для небольшого круга – мне больше по душе. Не дай Бог, ежели певец, который вначале пел “Я был душой дурного общества”, начинает затем слагать стилизованные канцоны, где “кони над пропастью” и разные прочие “гусары” – все это с неуловимым душком пошлости – но это разговор особый.

  В песнях Брассенса также немало стилизаций, но это – производное от высокой культуры, от стремления творить во всех поэтических жанрах и стилях. Подобного Пушкину, которого называли “Протеем”, Брассенс обладает даром перевоплощения, превращения в то, с чем соприкоснулся. Оттого многие его песни вписываются в традиции поэзии трубадуров:

            В ЛЕСУ СЕРДЦА МОЕЙ МИЛОЙ

            В лесу прекрасна и светла
            Моя любимая спала.
            А в сердце в сумраке густом
            Уснула птица крепким сном.

            Я, словно гость страны теней,
            Подкрался осторожно к ней.
            Я наклонился –
               но тотчас
            Открыла птица круглый глаз
            И острый клюв.

            Раздался ор,
            И крик, и писк –
            – Убийца! Вор!

            Тут из соседних деревень
            Сбежались все, кому не лень.
            Меня ругая и кляня,
            Собралась вся ее родня.

            Визжит, вопит безумный хор:
            – Подлец! Наглец!
              Разбой! Позор!

            Проснулась милая моя,
            Закрыла сердце от меня
            На сто защелок и замков –
            С тех пор, сестра, я –
             Птицелов.

 В жанре старинных грубоватых пасторел, с внешне фольклорной непритязательностью написана знаменитая

             МАРГО

            Раз Марго, младая пастушка,
            В кустах котеночка нашла
            и тотчас его, простушка,
            подобрала.

            Но затем вздохнула тяжко :
            Как найденыша ей прокормить ?
            Где же ей такого бедняжку
            Приютить ?
            Пусть у бедной нашей пастушки
            За душой лишь корсаж – ну и что ж ?
            Для котенка лучше подушки не найдешь !

            И об этой пушистой поклаже
            Далеко раскатилась молва
            И сбежались ребята тотчас же
            Из села-ла-ла-ла-ла
            Из села !

            Ведь Маргошка с той кошкой в корсаже
            Так прелестна, скромна и мила,
            Тут как тут все ребята тотчас же
            Из села-ла-ла-ла-ла
            Из села !

            Гробовщик за углекопом,
            Мэр, кюре и церковный хор
            Сразу ринулись галопом
            К ней во двор.

            Подхватив свои линейки
            И тетрадки, полные клякс,
            Поспешил за учителем сельским
            Сельский класс.

            И жандармы – на что уж надуты –
            Увидав пейзаж такой,
            Утеряли с той же минуты
            Свой покой :
            (припев)

            Но, увы, во всей округе,
            Без мужей осиротев
            Все законные супруги копят гнев !
            А оставленные невесты
            Решили убить котенка Марго
            И оставить мокрое место
            От него !

            И Марго, оплакав котенка,
            Себе вскоре мужа нашла
            И через год себе ребенка
            Завела –
            И Марго с новой киской в корсаже
            Так прелестна, скромна и мила –
            Тут как тут все ребята тотчас же
            Из села-ла-ла-ла-ла
            Из села !

 Подобно средневековым менестрелям, Брассенс воспевает отнюдь не супружескую любовь. Его муза словно вышла из вульгарной латыни, на которой во времена Средневековья объяснялись в Латинском квартале даже шлюхи:

            ЖАЛОБЫ СОМНИТЕЛЬНОГО ТИПА

            Я помню, около Мадлен она бродила,
            На темной улице клиента сторожила,
            Она шепнула мне: “Пошли со мной, мышонок!” –
            Я понял – это начинающий ребенок.

            Она талантлива была, была гениальна –
            Но страсть без техники – психоз маниакальный.
            И вот я взялся обучать всему бедняжку –
            И перво-наперво вращать умело ляжку

            Перед кюре, перед судьей и перед пьяным.
            Пекред бухгалтером и перед наркоманом –
            Подход к ним нужен очень индивидуальный,
            Интуитивный, субъективный, доскональный!

            Постичь все тайны ремесла
            Дано не каждой.
            Но вот на улицу пошла
            Она однажды –
            Дела пошли на лад, работа закипела –
            Я головою был, она, понятно, тело.

            Порой она являлась пьяная, без денег
            И все твердила, что я сволочь и бездельник,
            И, чтоб мозги ей вправить, два или три раза
            Я проломил ей череп крышкой унитаза.

            Но после множества сомнительных маневров
            Она однажды принесла болезнь Венеры,
            А так как общее у нас хозяйство было,
            Она микробов со мной честно разделила.

            Мне надоели и пилюли, и уколы,
            Я вундеркинда исключить решил из школы,
            Я указал на ддверь студентке – что тут было!
            Она ругала подлецом меня и выла!

            Она работает в борделе безымянном,
            С лягавым спуталась и спит с вором карманным.
            Что тут сказать! Да, очень жаль! Так низко пала
            У нас во Франции мораль
            С высот бывалых!

Читайте также:  Таити

Порой кажется, что над плечом поэта склоняется тень Вийона. И хотя песни эти порой пестрят грубыми словами, их скабрезность не коробит ни глаз, ни ухо. Ибо из песни слова не выкинешь – лишь бы оно было к месту.

            МАРИНЕТТА

            Я песенку однажды сочинил для Маринетты –
            Но в оперу отправилась обманщица моя –
            И с песенкой моей я был похож, маманя,
            На мудака похож был с песней я.

            Я с баночкой горчицы раз примчался к Маринетте –
            Но кончила обед уже обманщица моя –
            И с баночкой горчицы был похож, маманя,
            Был вылитый мудак с горчицей я!

            Однажды подарил мотоциклет я Маринетте –
            Купила тут обманщица себе автомобиль –
            И я с мотоциклеткой был похож, маманя,
            Я мудаком с мотоциклеткой был!

            Однажды я примчался на свиданье с Маринеттой –
            Обманщица в обнимку шла с подонком и скотом –
            С букетиком цветов я был похож, маманя,
            С цветами я был полным мудаком!

            Я пулю в лоб решил вогнать однажды Маринетте –
            От триппера обманщица назло мне умерла!
            Увы, я с пистолетом был похож, маманя,
            На мудака похож – и все дела!

            Когда я на кладбище стал прощаться с Маринеттой,
            Обманщицу святой какой-то мигом воскресил –
            И с траурным венком я был похож, маманя,
            На мудака с венком я походил!

 Эта муза – жестокая, но и потаенно добрая – была признана уже с 1952 года. Концерт следовал за концертом. За 15 лет было продано два с половиной миллиона пластинок Жоржа Брассенса. Издателем неизменно оставалась фирма “Филлипс”, выпустившая 20 его прижизненных альбомов.

 “В моих песнях”, говорил Ж. Брассенс, ” больше того, что там сказано… Я весь в них. И в том, что сказано, и в том, что подразумевается.”1

 В 1967 году Брассенс получает Большой приз Французской академии за поэтические заслуги. Но поэт отнюдь не стал после этого “академичным”: его песни пели тогда и поют сейчас в бистро и на стройке, на свадьбах и на тюремном дворе… Ибо эта поэзия – воистину нон-конформистская. Какой была она у Вийона, у Верлена:

            СОРНАЯ ТРАВА

            Воззвала вещая
            Труба.
            Разверзлись ветхие
            Гроба.

            На Страшный суд
            Господь созвал
            Весь грешный люд –
            И я предстал:

            -Ты кто такой?
            -Я сорная трава,
            Боже мой,
            Я вырос при дороге,
            И меня топтали ноги!

            Я сорная трава,
            Ну что с того,
            Боже мой,
            Никто, никто на свете
            Не косил меня косой!

            Ляляля ляля ляляля
            Ляляля ляля ляляляля –
            Ну что с того, о Боже мой,
            Что кто-то топчет нас порой!

            Порой меня девчонка ждет,
            Она отшельнику дает
            Любовь и счастье на часок –
            Атласной кожи лоскуток!

            Я сорная трава, и это так, Боже мой –
            Я рос в пыли, о Боже,
            Вдоль канавы придорожной –
            Я сорная трава, позор какой, Боже мой –
            Я пыльная полынь и при дорожке рос кривой!

            Ляляля ляля ляляля
            Ляляля ляля ляляляля –
            Ну что с того, о Боже мой,
            Что кто-то любит нас порой!

            От суеты, от пустоты
            Все сбились в стадо,
            Как скоты –
            Пройдет, поверь,
            Немало лет,
            Пока пойду
            За всеми вслед!

            Я сорная трава,
            Так что с того, Боже мой,
            К чему мне клумбы сада
            И чугунная ограда,
            Покрыт дорожной пылью, всем чужой,
            Боже мой –
            Никто, никто на свете
            Не нарушит мой покой!

            Ляляля ляля ляляля
            Ляляля ляля ляляляля –
            Ну что с того, о Боже мой,
            Что я попрежнему живой!
            Что из того, о Боже мой,
            Что я попрежнему живой!

 Жорж Брассенс всегда на стороне “маленького человека”. Его герои, словно у авторов наших классических романов – “бедные люди”: забулдыги, дровосеки, бродяги, шлюхи, скромные влюбленные…

            ЭПИТАЛАМА

            Женились по любви,
            Женились карьеристы,
            Как будто бы швеи
            И, так сказать, юристы,
            Но до скончанья дней
            Буду я вспоминать
            Ту свадьбу, чтог сыграли
            Мой отец и мать.

            В тележке под дождем
            Повезла их венчаться
            Веселая толпа
            Друзей и домодчадцев,
            И матушка моя,
            Невеста средних лет,
            Баюкала, как куклу,
            Свой большой букет.

            Ботинки утопив
            В придорожную грязь,
            Глазеет строй зевак,
            Как, плача и смеясь,
            Под дождем проливным,
            Словно в годы былые,
            Друг на друга глядят
            Любовники седые.

            Рев бури перерос
            В истерический визг
            И ветер хор унес,
            Как жухлый желтый лист.
            А мой аккордеон
            Под сумбур урагана
            Завывал на манер
            Церковного органа.

            Тут шафер завопил:
            “Разрази меня гром!”
            И небу погрозил
            Огромным кулаком –
            “Пускай кругом потоп,
            Пусть непогода злится –
            Юпитером клянусь,
            Что свадьба состоится!”

            Невиданный кортеж
            Направлялся во храм,
            Стихиям вопреки,
            Наперекор богам,
            Под шум и смех толпы
            В сиянии святом –
            И “Слава и хвала невесте с женихом!”

Читайте также:  Замужество во Франции. История 18

 Но как часто его песни налиты до краев скепсисом, полны издевки над мещанами, над власть имущими, над горе-идеологами! –

            УМРЕМ ЗА ИДЕАЛ

            Умрем за идеал! – идея хоть куда!
            Умрем за идеал! – да только вот беда:
            Как раз из-за того, что идеалов нет,
            Едва я не попал однажды на тот свет.
            Махая флагом, как дубиной, патриоты
            За музою моей устроили охоту.
            Бедняжку я скорей тогда в охапку сгреб,
            От бешеной толпы спасаясь со всех ног, –
            И думал на бегу: идея – хороша,
            За идеал умру – но лучше неспеша.
            Неспеша.

            Хоть к смерти нас порой толкают в хвост и в гриву,
            Мы на свиданье с ней бредем неторопливо.
            И я, признаться вам, не жажду, видит Бог,
            Избрав тернистый путь, отдать последний вздох.
            Хоть смерть за идеал – великая идея,
            Навстречу ей спешить – нелепая затея.
            Пожертвуем собой! – идея хороша.
            За идеал умрем – но все же неспеша.
            Неспеша.

            “Пожертвуем собой! Умрем за идеал!” –
            Цветистый Златоуст возвышенно возвал.
            Пусть сам он в возрасте почти Мафусаила,
            Напрасно старца ждет на кладбище могила,
            И, призывая к смерти за идею сам
            Он не торопится покуда к праотцам.
            Хоть смерть за идеал, конечно хороша,
            Умрет он за идею, видно, неспеша.
            Неспеша.

            Коль с кафедры адепт бредового ученья

            Толкает род людской, как стадо, на убой,
            Нас призывая скопом к самоотреченью,
            Умру за идеал, согласен – но какой?!
            Ведь все идеи, хоть они и превосходны,
            В одном между собой, к несчастью, однородны…
            Умри за идеал! – идея хороша.
            За идеал умру – однако, неспеша.
            Неспеша.

            Век золотой влечет опасным миражом,
            Но все неутолимей жажда у богов,
            И тот же мрак, и тень, и темь, и ночь кругом,
            И пастью черною раскрыт могильный ров.
            И безнадежно ждать, что страшною ценой
            Построят на крови однажды рай земной!
            Построим лучший мир! – надежда хороша.
            Мы в лучший мир уйдем, конечно, – неспеша.
            Неспеша.

            Сектанты всех мастей, апостолы-пройдохи,
            Очнитесь, смерть грядет, а с нею шутки плохи,
            У плахи уступить вам место всякий рад.
            .Мы пропускаем вас, а сами – в задний ряд!
            Ведь только наша жизнь – одна со дня рожденья –
            Та роскошь, что дается всем без исключенья!
            Умрем за идеал! – Идея хороша.
            За идеал умрем – но лучше неспеша.
            Неспеша.

 И все же, пожалуй, главное в песнях и в самом характере Брассенса – это верность и преданность дружкам – “корешам”. В подобных песнях у Брассенса прослеживается перкличка с поэзией вагантов2:

            В ЛЕСУ МОЕГО СЕРДЦА

            В роще Кламар
            Много цветов,
            Много цветов,
            Много в сердце
            Моем дружков,
            Моем дружков

            Слышал я, люди говорят,
            Я слышал, люди говорят,
            Что я уж слишком быстро к сердцу принимаю
            Тут же всех подряд.

            В роще Венсенн
            Много цветов,
            Много цветов,
            Много в сердце
            Моем дружков,
            Моем дружков

            Коль в моей бочке нет вина,
            Коль в моей бочке нет вина –
            Моей водой они напьются допьяна
            Если нет вина

            В роще Медон
            Много цветов,
            Много цветов,
            Много в сердце
            Моем дружков,
            Моем дружков

            Много я раз бывал женат,
            Я много раз бывал женат –
            И каждый раз мои дружки за мной
                 гурьбой
            Шагали в магистрат.

            В роще Сен-Клу
            Много цветов,
            Много цветов,
            Много в сердце
            Моем дружков,
            Моем дружков

            Сколько бы я ни умирал,
            Когда бы я ни умирал,
            Кортеж дружков всегда мой гроб
                 сопровождал –
            Когда я умирал!

            ***

 Он верил главным образом в дружбу, а еще – в удачу.
 И на вопрос: “Кто ты, Жорж Брассенс? Поэт?” – неизменно отвечал: “Нет. Автор песен”.
 

(Переводы песен Ж. Брассенса К. Сапгир)

1 Toute une vie pour la chanson. AndrП Seve interroge Brassens. Editions du Centurion, 19752 Ваганты (от лат. vagantes – бродячие) – в Ср. в. в Зап. Европе – бродячие нищие студенты, низшие клирики, школяры – исполнители пародийных застольных и любовных песен]